|
|
Петр Вайль: «Если экономику не зажимать, большинству будет плевать на свободу слова» Политический журнал, №3-4Какое-то время тому назад словосочетание «Вайль–Генис» многими воспринималось как имя-фамилия. Или как двойная фамилия. Типа Гей-Люссак. Блестящий стиль изданных Петром Вайлем и Александром Генисом книг порождал справедливое сомнение: ну не могут два столь талантливых человека так здорово писать вместе! Словно забывался высоко оцененный даже таким скупым на похвалы человеком, как Владимир Набоков, опыт Ильфа и Петрова. Потом Вайль и Генис пошли каждый по своему пути. Александр Генис сосредоточился на глянцевой эссеистике, не забывая и про гастрономические экзерсисы, Петр Вайль принялся за очень сложную и тонкую тему – тему соотношения местоположения (в том числе – чисто географического) творца и его таланта. В результате читатели смогли насладиться великолепной работой «Гений места». И вот теперь – новая книга «Стихи про меня», ставшая одним из самых знаковых и ожидаемых событий последнего времени.– Ваша новая книга только-только пришла к читателю, и ему еще предстоит ее оценить. Чем на этот раз вы нас удивите и порадуете? – У моей книжки такое слегка нахальное название – «Стихи про меня». Собственно говоря, конечно, они не про меня. И об этом легко догадаться. Поскольку там 26 авторов, всего 55 стихотворений. И авторы эти располагаются на протяжении всего ХХ века, от Иннокентия Анненского до Сергея Гандлевского, от 1901 по 2001 год. В какой-то момент меня посетила простая мысль, что в детстве, когда мы еще не очень умные, не очень образованные, но очень эмоциональные, нас волнует только то, что, как нам кажется, обращено напрямую к нам. Тогда создается впечатление, что это написано для тебя и про тебя. И я думаю, что это самый верный критерий оценки любого художественного произведения. Для себя, в частном порядке. То есть не те произведения литературы, кино, музыки, живописи, которые считаются самыми важными, а те, которые сыграли главную роль в твоей жизни и каким-то образом тебя сформировали. Плохим, хорошим, это уже другой разговор. Но вот именно таким, какой ты есть. И у меня там 55 стихотворений ХХ века, которые повлияли на меня, стали частью моей жизни, связаны с разными эпизодами моей жизни, подтолкнули меня на какие-то соображения. Такая автобиография по стихам. – Один из героев или соавторов вашей книги – Сергей Гандлевский, ваш добрый приятель. Вы познакомились еще до вашей эмиграции в 1977 году? – Нет, я познакомился с ним в Нью-Йорке, когда он впервые приехал в Америку, году, наверное, в 1989-м. Но я очень хорошо помню, как я прочитал в 80-м году его подборку стихов в эмигрантском парижском журнале «Эхо» и был поражен. Во-первых, насколько это замечательно, и, во-вторых, насколько это совпадает с тем, что понимаю о жизни я. И потом, когда мы с ним встретились, выяснилось, что наши житейские взгляды тоже недалеки. И вот с тех пор… – Вы следите за современной российской поэзией? – Более или менее. Я не могу сказать, что я специалист. Прозу, стихи я читаю все меньше и меньше. Все больше – книги по истории, биографии, мемуары, дневники, все то, что называется «нон-фикшн». Но какое-то представление я все-таки имею о литературном процессе. – А вам не кажется, что искусство визуальное все больше вытесняет из обихода искусство вербальное? Уже нашим детям в MTV-формате слово может не понадобиться. Вы видите в этом угрозу культуре? Не стоит ли за упрощением восприятия оглупление? – Я не думаю, что современное человечество и современная молодежь глупее той, что была раньше. Я ведь часто езжу по России, много выступаю перед молодежью, в том числе в разных учебных заведениях, и это, наверное, самое отрадное и радостное впечатление в поездках. Да, они, наверное, менее образованны, чем мое поколение, они меньше читают, меньше стараются узнать. Но они автоматически знают гораздо больше, потому что источники информации колоссальные. Общество пронизано информацией так, как не было никогда. Второе, что гораздо важнее, они намного свободнее. Это единственная плодотворная позиция для молодого человека – плевать на все. И тогда ты имеешь право, чтобы и на тебя плюнули. (Смеется.) – Но как раз общество продолжает навязывать некие стереотипы в своих целях. И происходит унификация, в частности в отношении культурных ценностей. – Какого черта оно навязывает?! Навязывает, если ты пристегнут к телевизору. А ты не будь пристегнут! – А вам не кажется, что мы говорим про два разных общества? Вы говорите про европейское, а мы – про российское. – Российские молодые люди живут ровно по тем же законам, что и европейские. Это поразительное смыкание. Это главное событие, которое произошло за последние 15 лет российской истории. Еще 15 лет назад я на пари опознавал наших на раз. Я их по пластике опознавал. А теперь – пластика свободного человека. Я, когда эмигрировал в конце 70-х годов и попал в Нью-Йорк, смотрел телевизор и видел, как репортеры подходят на улицах к каким-то забубенным людям, к каким-то деклассантам чудовищным, и из них, как из рваного мешка, лилась речь. Они говорили легко и свободно. И тогда я только понял: батюшки светы, так вот в чем все дело, только это и надо, надо ничего не бояться. И наши люди теперь ведут себя точно как западные. И за это можно отдать любую образованность. – Другое дело, что эта свобода похожа на пофигизм. Это свобода «от» или свобода «для»? – Я понимаю, о чем вы говорите. Ах, вот у тебя свобода, и что ты этим хочешь сказать? Да какая разница! Важно, что ты можешь сказать. – А где вы в нашей провинции видели свободу? Люди там озабочены только пропитанием. Куда их вести, если они, по большей части, в состоянии тихого отчаяния? – В провинции много молодых, имеющих цель. И их вы не заставите выстроиться и взять под козырек. Кого-то можно, разумеется. Но они по крайней мере свободны в своем выборе: взять под козырек или не брать под козырек. – А есть впечатление, что у нас уже начали «строить» всех, без исключения. – Это совершенная правда. И поэтому я так говорю про молодых, что это единственная надежда – они успели настолько отвязаться, что их в эту узду не возьмешь. Старшее поколение – да. Они просто возвращаются в привычные рамки. Как в анекдоте: «Как вы расслабляетесь? – А я и не напрягаюсь». Чего напрягаться?! Встали, пошли в ногу. Но молодых уже так не возьмешь. – Тогда скажите, а радио «Свобода» для чего работает? – Сейчас абсолютный вакуум анализа и комментария в российских средствах массовой информации и все меньше и меньше самой информации. Уже появляются целые сферы, о которых российские СМИ не сообщают. Что же касается анализа и комментария, то вообще – атас. И есть такой орган, как «Свобода», где работают русские журналисты, говорящие на русском языке и понимающие ситуацию. Но которые никоим образом не включены во внутриполитическую жизнь и партийную борьбу. Поскольку наше радио финансируется Конгрессом США. – А американскому Конгрессу разве не нужен некий стандарт, формат взамен? – Только в самых общих чертах – свобода слова, свобода предпринимательства. Если я завтра выйду в эфир и скажу, что светоч человечества – Адольф Гитлер, меня скорее всего уволят. Но я вряд ли это скажу. – А если вы скажете, что война в Ираке и Афганистане это безумие? – А я всегда был против. – А с Чечней? Создан мононациональный анклав, условно приписанный к России. Такой бандитский райский уголок, который кормит вся остальная страна. – Нельзя назвать уголок райским, если там каждый день убивают людей. – Это так. Но бандиты чувствуют себя там абсолютно спокойно. Они легализовались, надели российские погоны. – Что удалось там, так это избежать гражданской войны. Это в первую войну. Тогда не было религиозного фактора. Я бывал там тогда и это знаю. Сейчас войну превратили в гражданскую и религиозную. Это значит, что она будет бесконечной. То есть Москва сделала все, чтобы эту войну не закончить. – Вернемся к мирным вопросам. Когда вы снимали для ТВ «Гений места», вам не было тесно в этих жестких эфирных рамках? – Меня ж никто туда пинками не загонял. Я сам на это пошел. Но вы правы. Я же литератор, и мне важны свои рассуждения. Которые, может, гроша ломаного не стоят и никому не нужны, кроме меня. Но они ж мне дороги – да, я их зачем-то писал. И я понимаю, что в 26 минут их не упаковать. А упаковать надо. И если ты не можешь свои рассуждения уложить в этот размер, то грош тебе цена. Уложи. С потерями, но уложи. Краткость и конкретность. Не будь расплывчат. С другой стороны, я доволен такой школой. Это было интересно. Текст я импровизировал перед камерой. Он абсолютно авторский, личный. – Что-нибудь осталось за бортом цикла? – У меня в книжке 35 городов, мы сняли 25. Вышло в эфир 23 передачи, две не состоялись по техническим причинам. Сколько-то городов я сам решил не снимать, поскольку понял, что нам не хватит картинки. Мало есть чего показать. Или трудно показать. – На этом ваш роман с ТВ заканчивается? – Пока мне никто не делал предложений. Я же сам не буду их делать. Вот вышла, слава Богу, книжка. И уже целый год я ни о чем не думаю. (Смеется.) Очень хорошее состояние. И последняя книжка с путешествиями вообще никак не связана. Я не такой оголтелый. Всегда готов ездить в Италию. Это страна, куда я готов поехать когда угодно. Скажите мне, что мы через час поедем в Италию, я поеду. – А в какую Италию? Она ведь разная. – Моя – это северная Италия. Но самый любимый город – Венеция. Это единственный город на земле, который позволяет тебе совершить легкое и непринужденное путешествие во времени. Это город, который существует в том же виде, что и в XVI веке. Это единственный город, где нет наземного транспорта. Колесного транспорта в Венеции нет никакого, даже велосипедного. По нему можно понять, как жили наши предки. Там такая притягательная сила, что я каждый раз туда возвращаюсь, как к себе домой. Если бы мне предложили воспользоваться машиной времени, то я бы хотел побывать, помимо Венеции XVI века, в Петербурге начала XIX, и в Риме в I веке. – Кем бы вы там были? – Подглядывателем. Созерцателем. И только. (Смеется). Из-за угла. – А что хорошее вы видите, когда путешествуете по нашей стране? – Я люблю путешествовать больше по провинции. В Москве, которую я люблю, меня не ждет ничего непредугаданного. Москва развивается по западному пути, мне понятному. С некоторыми замедлениями, шаг вперед, два шага назад. Питер я тоже люблю, но знаю его гораздо меньше, и он мне как бы посторонний. Но с провинцией другое. Как только выезжаешь за Московскую кольцевую дорогу, там начинаются всякие чудеса. И так вплоть до Камчатки. В августе я был первый раз в жизни на Камчатке. И там чудеса и пугающие, и восхищающие, и отвращающие. Когда ты видишь какие-то фантастические красоты природы и видишь, в какую мерзость превращает их прикосновение человека, то, конечно, отчаяние охватывает. Потому что можно же по-другому. Я знаю это. – А что нам мешает по-другому? Видно со стороны? – Несовпадение государства, страны и народа. Вот если государство, страна и народ совпадают или хотя бы сближаются, уже хорошо. А у нас не совпадают, а враждебно относятся друг к другу. И начинается кошмар. – А есть шанс у нас совпасть? – Шанс есть всегда. Хотя чудовищные вещи творятся. Я вот был в Петропавловске-Камчатском. Приезжаем на океан. Действительно, величественное зрелище – пляж черного вулканического песка, колоссальные заросли ярко-синих ирисов и океан. Но эти полчаса до океана ты едешь по дороге невообразимой, немыслимой. Двухметровой глубины ухабы. Почему? Это же Камчатка, богатейший край. У них дорога от поселка Октябрьского, где добывается какое-то огромное количество красной рыбы и икры, до столицы, до Петропавловска, – там вложить тысячную долю прибыли в эту дорогу, и будет, как на Аляске. Но эти миллионы прибыли довозят по дороге, которая даже не бездорожье, а просто дурной сон. Как это может быть? Там сто километров асфальтированных дорог. На территории, равной Австрии, Швейцарии и Германии, вместе взятым. – Так эти люди, что получают эти миллионные прибыли, такие упертые, тупые и жадные? – Видимо, у них и так все хорошо. На Куршавель хватает. – А в плане гастрономическом и кулинарном мы доросли до каких-нибудь европейских стандартов? – Да, и не только Москва и Питер. Мне рассказывал мой приятель про фантастический итальянский ресторан в Екатеринбурге. В Нижнем Новгороде я недавно был в очень приличных, европейского класса ресторанах. Другое дело, что русская кухня в число мировых достижений не входит, тут ничего не поделаешь. Литература входит, водка входит, а кухня – нет. Ничего тут обидного нет, так жизнь сложилась. Но уровень магазинов и ресторанов очень высокий. И я как человек, имеющий к этому большое пристрастие, отмечаю, что это отрадно. – А то, что Москва, развивающаяся как стандартный мегаполис, теряет свое лицо, вас не смущает? – Да, цивилизованного отношения к своей старине нет. Но ведь и есть места сохраненные и отреставрированные, и сделано это с любовью. Марфо-Марьинская обитель, Патриаршие пруды. Хотя рядом и построены какие-то несусветные сооружения. Вы правы, есть непонимание того, что это твое золото. Как с камчатской икрой. Я сам видел в Казани, как сносили удивительные деревянные особняки в центре. Надо думать хотя бы на пять лет вперед. Отреставрируй и получи с туризма прибыль. Или сносят старые кварталы в Ташкенте. Просто разума нет. – А в Туркмении что? Вы там были? – Да, это потрясающе. – Вам понравилось? – Слово «нравится» к Туркмении подходит меньше всего. Но где вы еще увидите реальную диктатуру? В Северной Корее? Но меня туда, с моим американским паспортом, не пустят. А в Ашхабад я съездил и был страшно доволен. И это было для меня важно и потому, что там родилась моя мама. А так – посмотрел на реальную диктатуру, на это последнее чудовище. – Но при этом народонаселение там неплохо себя чувствует, нет? – Люди при диктатуре всегда чувствуют себя неплохо. И у нас 90 процентов населения при Сталине верили, что они живут в той стране, которую им показывают в кинофильмах «Свинарка и пастух» и «Весна». – А нет у вас предощущения, что мы сейчас снова возвращаемся в этот советский сарай за хорошо знакомыми нам граблями? И опять те, кому это не понравится, уедут. А остальные начнут послушно хлопать в ладошки. – Все зависит от того, насколько это пересечется с экономикой. У нас есть пример Китая, где с идеологией все в порядке и под контролем, а в предпринимательстве довольно сильные свободы. Если мы пойдем по этому пути, то и уезжать не надо. Ведь чего дурака-то валять, за свободой уезжали из России процентов пять, а остальные ехали за лучшей жизнью. А если можно зарабатывать большие деньги здесь и при этом покупать дома в Лондоне и кататься на лыжах в Альпах, то зачем уезжать?! Уезжать из страны своего языка, своих друзей и близких? – Боюсь, что на альпийские лыжи зарабатывают не самые достойные люди нашей страны. – Но они же не сидят под мостом с кистенем, правда? Так что если экономически не будут сильно зажимать, то подавляющему большинству будет наплевать на ограничения по части свободы слова. – Среди ваших публикаций нам встретилось поздравление с юбилеем господина Чхартишвили, больше известного нашим читателям под псевдонимом Б. Акунин. Судя по тону, вы с ним дружите. – Полчаса назад говорил по телефону. – Как вы думаете, мы дождемся появления других беллетристов такого класса? – Б. Акунин – большая удача российской литературы. Он со своим четким, компьютерным, рациональным мышлением занял нишу, которая в русской литературе была всегда свободна. Это ниша приключенческой литературы, уровня Дюма. И в этом секрет его колоссального успеха. Наконец появилась литература легкого жанра, которую можно читать, не стесняясь своих интеллигентных знакомых. Донцову, даже если она тебе нравится, ты все-таки будешь прятать от приличной публики. Я вообще не поклонник детективов, я их просто не читаю. И Гришу читаю только потому, что он мой приятель. Но когда я это читаю, искренне восхищаюсь. Но он стоит наособицу. А то, что публика больше читает Донцову, нежели Андрея Битова, так это и нормально. Если бы было наоборот, так бежать бы надо было из этой страны. – Но в 70-х и битовские книги раскупались 100-тысячными тиражами. – Так ничего не было, вот и раскупались. А когда есть все, то участок Битова – узенькая хорошая деляночка и красивый зеленый газончик, но не более. А непаханые поля за Донцовой и Дашковой. Тот, кто лучше пишет, у того должно быть меньше читателя, это обратно пропорциональная зависимость. – Почему? – Потому что из крана человек пьет водопроводную воду, а за редкое вино платит большие деньги. И стоит оно в магазине, в бутылках. Если из крана «Джойс» будет течь, вы ж с ума сойдете. – С Б. Акуниным разобрались. Кто еще рядом? – Я с восторгом прочел последний роман Сорокина «День опричника». – Но это все-таки лабораторные опыты, нет? – Да. Но у Сорокина получилось так, что страшно. Потому что очень похоже на правду. – А на постсоветском пространстве есть культурные фигуры, заметные и на Западе? – В Европе, в мире – нет. Есть интересная литература на Украине. Мне рекомендовали, например, Андруховича. Но та единственная книга, которая мне попалась, меня разочаровала. Наверное, не то прочитал. Там же есть весьма талантливая женщина Оксана Забужко. – Чисто провокативная писательница? – Да, но написано замечательно. Я слышал про ее большое эссе о Шевченко. Это мне было бы любопытно. Но на русском я пока его не нашел. Может, и не перевели. А на украинском я читать, увы, не могу. Может, есть еще какие-то интересные люди и просто я их не знаю. – Грузинский кинорежиссер Отар Иоселиани уехал в Париж и стал «гражданином мира». Как ему такой финт удался? – Мне кажется, что у него и не было никакой национальной или тем более советской привязки. Когда мы смотрели «Листопад» и «Жил певчий дрозд», для нас это были европейские фильмы. Не антисоветские, а именно что не советские. И это было здорово. Или Шукшин, «Живет такой парень» с Куравлевым. Вроде бы соцреализм. На самом деле – чистый неореализм, почище итальянского. Грандиозное и недооцененное кино. – Много и сейчас из того, что делается, проходит мимо людей. – Я не верю в непризнанных гениев, не существует таких. Если они не признаны, значит, они заслуженно не признаны. – Вы признаны. А чего не хватает для счастья? – Денег. Чтобы я мог жить, где хочу, не служить и ни о чем не беспокоиться. Если вам нужно знать точную сумму, то как-нибудь на досуге я ее подсчитаю и вам скажу. – Кто вы? Как вы себя воспринимаете? – Если объективно, то я российский литератор, гражданин США, живущий в Чехии и желающий жить в Италии. Если сократить, то литератор, желающий жить в Италии. Беседовали Ольга СУЛЬЧИНСКАЯ и Дмитрий СУЧКОВ Политический журнал |
|
|
RSS |
|
|
